Глеб Десятков. Больше не секретные архивы в памяти

Последняя книга Глеба Десяткова «Герои секретных архивов» совсем не радужная. Она рассказывает горькую историю военных лет, историю в лицах и секретных некогда документах. О ней и о жизни автора эта статья. Со слов Глеба Десяткова…

Заочное знакомство с Глебом Десятковым я приобрела, прочитав книгу, которая есть, наверное, в библиотеке каждого оренбуржца «Легенды старого Оренбурга». Здесь описаны старые добрые истории, которые мог рассказать только человек, влюбленный в свой город. Таким человеком и является Глеб Михайлович. В свое время фотограф, кинооператор, известный публицист с техническим образованием, Глеб Михайлович еще раньше работал в совнархозе. Последняя книга Глеба Десяткова «Герои секретных архивов» совсем не радужная. Она рассказывает горькую историю военных лет, историю в лицах и секретных некогда документах. О ней и о жизни автора эта статья. Со слов Глеба Десяткова.

У подъезда старой пятиэтажки меня встретил седой пожилой человек. Он привстал с лавки, когда я обратилась к нему «Квартира N в этом подъезде?». Человек тяжело поднялся с лавки, опираясь на бадик. «Это ко мне», - ответил он и повел меня по лестнице вверх. Здесь, в его квартире, я расположилась у стола, вынула диктофон и начался нестандартный для интервью разговор. Диктофон сдох на втором часу беседы, а часы на стене все отбивали каждые полчаса. 


Клад Комиссара
Где-то в 55-58 году в хранилище нашего краеведческого музея обратили внимание на один большой ящик из-под папирос. Там обнаружили стеклянные негативы, на память не помню, но то ли три, то ли пять тысяч штук. Их вскрыли, но стеклянный негатив еще ничего не говорит. Вон хоть на фотокарточку посмотрите. Что вы на ней видите? Только лишь изображение, а что за этим изображением, мы не знаем. Негативы надо было расшифровать. Мы их расшифровывали примерно 8 лет. Директор краеведческого музея, тогда Синельников, рискнул допустить нас к работе с этими негативами. Меня-то он знал, и как фотографа и как кинооператора и историка, но это был большой риск. С каждого негатива мы делали по два отпечатка, один в музей, а один рабочий. В музее мы устроили приемные дни, и расшифровывали, что изображено на этом отпечатке. Был раньше фотограф, фамилия его Блехман. В 25 году он уехал в Алма-Ату, там я его нашел где-то в 68-м. Так вот он снимал все события, которые проходили в ту пору в Оренбурге, где-то с 17 по 25 годы. Я Больше не знаю ни одного фотографа в стране, который бы носил звание, которое ему было присвоено - «народный фотограф». Вы должны знать, что Оренбург с 20 по 25 год был столицей Казахстана. Он был фотографом правительства КирЦИК и Губ ЧК. Он фотографировал тех, кто делал здесь революцию. Таким образом и появился этот «Клад комиссара», как мы назвали эту коробку со стеклянными негативами. Там были запечатлены не только люди, но и события тех лет, и это было очень интересно. Мы организовали клуб, сначала в техникуме, где я работал, а потом обком комсомола к нам еще кое-кого присоединил, так получился областной комсомольский молодежный поисковый клуб «клад комиссара». Мы были участниками трех всесоюзных слетов, в Ленинграде, в Москве, Киеве. Больше всего я запомнил слет в Ленинграде. Без слез там ходить было невозможно. Нашу колонну вели к Зимнему, и мы остановились на дворцовой площади. Я был крайний слева. Стоит старушка, смотрит на нас, слезы вытирает. Когда мы выезжали туда, нам Рябов, тогда секретарь обкома комсомола, сказал взять с собой сувенир в Ленинград. Я долго думал, что можно взять с собой. Ну, наверное, вы не видели, и показать я не смогу, не сохранилось, это был значок, изображавший оренбургский колос. На нем было написано «360 млн. пудов». Этот значок был выпущен тогда, когда в оренбургской области собрали 360 млн. пудов хлеба – это был небывалый урожай. По заданию начальника областного управления милиции я летал по области на вертолете и снимал – стадионы были засыпаны хлебом. Вы понимаете? Даже хранить было негде! Рядом с улицей Цвилинга у автотехникума весь отрезок улицы был засыпан хлебом.

Прогресс и регресс
Понимаете, тогда были колхозы и могучая техника, а сейчас, в лучшем случае кто-нибудь покупает списанный трактор. Обычно такую технику покупают бывшие председатели колхозов и сельсоветов, так что бывшему рядовому колхознику, фермеру такая вещь не достается. Взять хотя бы трактор Кировец, который тянул за собой три-четыре плуга, а уж о сеялках и говорить не надо. Благодаря этой технике засевались большие площади. Сейчас колхозник-фермер в лучшем случае пашет на лошади или, если есть бык, на быке, а бык – не трактор. Я всегда вспоминаю Черномырдина и, на первый взгляд, его глупую поговорку, но она очень хорошо относиться к нашему времени «хотели как лучше, а получилось…», так вот, получилось еще хуже.
Я ездил в Ташлу с документами, чтобы встретиться с дожившими до наших дней героями моей книги. Я проехал много деревень, пока добрался. Стоят совершенно раскрытые овчарни. Стоит, скажем, загон – дверей нет, рамы вынуты, окон нет – все в разграбленном состоянии. А я кроме всего прочего работал в совнархозе, мы планировали работу заводов на три года, а потом на семь лет. Вот завод «Радиатор», тогда он изготавливал автозапчасти, у них были станки фирмы «Цинциннати» 28 года выпуска, так мы им запланировали, чтобы из этих станков они сделали станки-автоматы за три года. И они сделали. А там такие девчата молодые стояли, и мы посчитали - бронзовая фтулочка весит где-то кило-кило двести – вроде легкая, - а за смену они перебрасывали тысячи этих фтулочек. Значит сколько килограмм им приходилось за день перебросить? Кошмар! И ведь это еще и на женский организм сказывается определенным образом… Я всегда сравниваю, как было и как стало. Мне неважно, кто там был – коммунисты или кто – я сейчас это опускаю. Я пришел работать после окончания института, это было в 52-м, на завод «Металлист». Тогда завод выпускал 2 модели гидропрессовки. В 55 меня забрали в совнархоз, завод «Металлист» тогда выпускал 28 моделей прессов. Как это называется? Прогресс. А сейчас на заводе «Металлист» один токарь работает. Гадалка там еще теперь сидит, помещение снимает. Так это как называется? Регресс.

Секретная продукция. И страшно, и смешно
А, работая в совнархозе, я хорошо познакомился с оборонкой. Когда едешь мимо Машзавода по пр. Победы, там стоит одно изделие, которое выставили за ворота, все едут и смотрят. Я знаю, как это изделие называется и кто его конструктор. Я тогда во сне боялся вспомнить о том, что Машзавод выпускает такие изделия. Не просто говорить, а вспомнить. 7 лет сразу. А он не только такие изделия выпускал, но и еще кое-что. Вплоть до аппаратов искусственного осеменения коров. Это я вообще забыть не могу, с этим аппаратом у меня такая хохма вышла. Я так, в узком кругу иногда рассказываю. Вас я недостаточно хорошо знаю, тут прямую речь надо применить. А я не могу этого сделать. Попробую без прямой речи.
Как главный технолог управления машиностроения я подписывал представление для завода на премию, а тут с одного колхоза пришла рекламация, что эти аппараты использовать нельзя – коровы с ума сходят. Стали разбираться, в чем дело. Вот представьте себе шприц. Как в кавказской пленнице с Моргуновым. Примерно такой шприц, в который набирается сперма быка, он с небольшим загибом, и оканчивается небольшим колпачком. Колпачок должен быть полированным – гладким и блестящим. А токарь пришел с бодуна – написано было полировать, а ему показалось накатать. И он поставил накатник. Получилась рифленая поверхность на колпачке. Дальше – легко представить. Как гладкое вводить, - ведь ткани там очень нежные и чувствительные, - или, значит, такую рифленую. Как начинали они вводить, так коровы с ума сходят. И колхоз прислал рекламацию. Я к директору завода, к Гуськову, говорю, премии у вас не будет. Организовали собрание, производственные вопросы решили, ну а потом стали этот вопрос решать. Видите, говорит директор завода, у нас представитель совнархоза сидит, а знаете почему? Мы за этот квартал премии не получим. Он отказывается подписывать. И он прав, я его поддерживаю – нельзя подписывать. Начальник цеха здесь? Здесь. Он берет этот аппарат искусственного осеменения, показывает на рифленый колпачок, и говорит: «У тебя жена есть?» «Есть». «Так вот, я тебя сейчас отпускаю, иди к жене и спроси, понравится ли ей, если у тебя не гладкая, а вот такая, зубчатая поверхность ТАМ будет?» Там же еще и женщины сидели – бедные чуть под стол не залезли от стыда. Там же прямая речь шла. «До вечера если он не подпишет представление, считай себя пенсионером без пенсии». И вот они 6 человек, главный механик, начальник цеха и прочие, сунулись, нашли хорошие колпачки, понабрали их, взяли машину, и в этот колхоз. Заменили там колпачки на годные и привозят мне бумагу - отзыв рекламации. Я к начальнику цеха: «Слушай, я в принципе подпишу, при одном условии: ты выполнил указание Гуськова?». «Но мы же все заменили», - говорит. «Он тебе персонально давал задание - сходить к жене и спросить…». Там все покатились. Вот такие случаи были. Я об этом даже в газете писал. 

Как писались «Легенды старого Оренбурга» и откуда берутся сведения
Если вы откроете эту книгу, там написано «памяти Вячеслава Петровича Крючкова, замечательному человеку и краеведу посвящается». Он очень много знал, он любил свой край и увлекался краеведением. Очень многое рассказал мне он, в том числе и историю про адвоката Городисского. Но он рассказал мне не все, многое я потом узнал.
Понимаете, если ты чем-то интересуешься, я в таких случаях говорю «дуракам везет». Ты интересуешься, и случайно кто-то где-то начинает тебе говорить об этом. Вот я готовил книгу «Город в солдатской шинели», она на 70% уже готова. Это рассказ об Оренбурге военной поры. Что в военные годы выпускалось на Оренбургских заводах, не все знали. И сейчас гриф секретности с этих документов снят. А вы знаете, что в Оренбурге выпускались танки Т-26? Знаете, что такое САБ? Светящаяся авиабомба. Их выпускали тоже в Оренбуржье. Об окопном миномете слышали? И его выпускали в Оренбуржье, причем в железнодорожном техникуме его студенты собирали. Поскольку гриф секретности снят, я рассказал об этом людям. А вот вместо окопного миномета потом на оренбургском заводе делали снаряды для установки Град, из которой 64 ствола плюются.

Совершенно секретно
О чем никогда нельзя рассказывать, таких вещей не бывает. Но чисто теоретически, если такая вещь и есть, то я стараюсь о ней не знать. Я не себя оберегаю, но и за болтливость попадать на какой-то срок не хочется. Поэтому даже когда я писал «Герои секретных архивов», а они написаны по материалам КГБ, прежде чем что-то написать, я думал вплоть до того, какую букву поставить. Есть вещи, о которых если ты разболтаешь, ты навредишь другим. Можно же рассказать так, чтобы было всем понятно, не называя вещи своими именами. В книге я изменяю имена, фамилии, а иногда и место действия.

Раз уж я так откровенен. Вот ваш дед наверняка был на фронте. Представьте, если бы ваш дед в те годы не самые хорошие поступки совершил. И если бы я, рассказав об этом, назвал бы подлинную фамилию этого человека, у которого, наверняка были дети, им было бы неприятно. Значит, существуют этические нормы, которые заставляют изменять кое-что.

Герои секретных архивов
В этой книге есть рассказ «Цена свободы».
Он о контрационном девичьем лагере, который немцы организовали на территории Германии для обслуживания офицеров. Не женский, а именно девичий лагерь. Девчонки проходили там двойной медицинский осмотр. Но жили в концлагере, где жизнь явно не мед. И вот однажды приходит комендантша, выкликает номера. У них каждый четверг была помывка в бане, а на груди висел номер на фанерке. Она вызвала определенные номера, увела их в другое помещение. Говорит им: «Встаньте те, кто хочет быстро попасть к родителям домой». Все, конечно, встали. Есть же разница, в концлагере или у родителей жить? Она говорит «Мы вам даем проездные документы на родину, даем продукты питания, но вы должны выполнить одно условие. А какие могут быть условия, если тебя отпускают домой? «Каждая из вас, кто хочет получить пропуск, две ночи должна провести с господином офицером. И он должен написать отзыв, что он остался доволен. В этом случае вы поедете домой». Девчонки краснеют, конечно. Комендатша им говорит: «Девушки, вы зря так жметесь, судьба наша такая – из девок бабами становиться. Но дело-то это секундное…». Одна из девочек, не буду говорить, где она жила, из этого лагеря спаслась. Я вот написал, что такой лагерь был, но живыми оттуда никто не выходил. Газовая камера и печь. Почему?
Когда наша танковая армия заняла этот лагерь ночью, взяли комендантшу прямо в нижнем белье, учинили допрос. Ей задали вопрос: «Ну вы же обещали. Почему?». «Ну вы понимаете, мы боролись с распространением заразы». «Как вы боролись? Вы же девчат досматривали». «Да девчат-то мы досматривали, но господина офицера мы не проверяли, а они на оккупированных территориях вели себя весьма вольно». Чтобы через промежуточное звено не заразить, эти девчата уничтожались.
А одна девушка спаслась, но я видел ее уже старухой. Ее тогда пожалел офицер, спрятал у своего друга до конца войны. Возможно, там и любовь была. Но после войны они так и не встретились.

У меня были такие истории. Я узнал одного внука. Дед его был в так называемом отряде самообороны, которые немцы организовывали для борьбы с партизанами, и этот дед, так сказать, проказничал. А внук его жил в Оренбурге. Имея всякие документы, я узнал это. Хотя сейчас, я не помню ни как его звать, ни его фамилии. Если бы я тогда назвал прямо все имена и фамилии, ему было бы не очень приятно. А внук ведь не виноват, что творил дед. Поэтому я пишу так. Но все то, все что написано мною в книге, имело место в действительности. Такая книга в стране написана впервые. Никто до меня не рисковал.

Эту книгу я писал около 10 лет. За это время я трижды лежал в больнице. И вот то, что я с палочкой хожу – результат этой книги. Когда я в первый раз попал в больницу, мне ведущий врач сказал «Вы не испугаетесь, если мы вас покажем психотерапевту?». А чего мне пугаться, я даже в морге работал и на кладбище ночевал, в хирургическом кабинете с хирургами был – я с видеокамерой раньше работал. Приходит психотерапевт, женщина лет тридцати. Я знаю, что психотерапевт сможет лечить меня тогда, когда будет знать причину, которая вывела мою нервную систему из нормального состояния. Я был готов к ее вопросам. Ей сказали, что лежа в палате, находясь в больнице, я продолжал писать. Я писал как раз о том, как  один человек, восемь раз бежал из плена. При седьмом побеге в лагерях он видел даже случаи людоедства. Когда заключенные душили друг друга, раздирали на куски и жарили на костре. При седьмом побеге он уходил болотами, он отморозил пальцы на ногах. Это был январь месяц 42-го года. Он идти дальше не мог, и его оставили в одной деревне. Староста этой деревни выдал его немцам. Те взяли его в лагерь, положили в медчасть – он стоять не мог даже. Там были два советских врача, посмотрели на ноги и говорят ему «Парень, откуда и куда бежал, мы у тебя спрашивать не будем. Скажи толь одно. Жить хочешь? Если тебе не ампутировать пальцы сейчас, у тебя начнется газовая гангрена. И тогда конец. Согласен?» Согласен. «Но имей в виду, немцы нам не дают ни хирургического инструмента, ни обезболивающих. Поэтому операцию будем делать подручными средствами. А чтобы ты выжил, парень, медленно вдыхай воздух и быстро выдыхай. Это необходимо сделать, чтобы насытить сердечные мышцы кислородом, чтоб ты выдержал. И в это время обратись к своему сердечку со словами просьбы. Чтоб сердце выстояло, чтоб оно помогло тебе выжить». Это говорят, что сердце ничего не понимает – все понимает. И когда он сказал, что готов, раздался хруст кости. Ему кусачками, которыми мы гвозди дергаем, откусили первый палец. Он вспоминал потом «Я открыл рот, чтобы что-то сказать, поднял голову, и увидел, что доктор достал из моей ноги кусок бело-розовой кости. В этот момент раздался второй хруст, и я вырубился». Если эту операцию можно было назвать операцией, то она прошла успешно. Он выжил. Ему откусили все пальцы на ногах.
И когда я эту историю рассказывал психотерапевту, она заплакала. Врачиха заплакала, и говорит «Как вы это выносите? Вы что сейчас пишете?». А я писал как раз вот это. Она говорит «Не надо. У вас сердце не выдержит». Это был первый случай. А я три раза там лежал. Но вот выдержал. Правда у меня отказали ноги, я стоять не мог совсем. Сейчас я хожу, но хожу плохо.
А тот парень, из рассказа, все-таки освободился из плена. Попал к нашим, где из госпиталя написал письмо жене с трехлетней дочерью. Военные годы были тяжелым временем. Тогда за продукты можно было сделать все что угодно. Жена его получила похоронку,  дочь растить нужно было, и она вышла замуж второй раз. И когда он письмо из госпиталя написал, она ему ответила «Миша, извини, но я получила похоронку, мне надо было спасать дочь. Я вышла второй раз замуж». В Оренбурге он появился в 56 году, дочь приехала сюда, чтобы встретиться с ним. Меновой двор был уже разрушен, они сидели на развалинах и беседовали.
А он, между прочим, продолжил воевать. Как, по-вашему, кем он мог воевать? Он упросил, чтоб его послали на фронт. Так вот он десантником был. У меня за плечами всего 5 парашютных прыжков. И я четко себе представляю, что значит прыгнуть с парашютом без пальцев на ногах. Ведь пальцы на ногах – это амортизаторы тела человека.
Я встречался с дочерью его. Дочь рассказывала: «Папа мне сказал так. В том, что у нас случилось, маму не вини. Виновата война». Какую силу духа нужно было иметь этому человеку?

Я часто ходил по школам и рассказывал эти истории. И что меня возмутило – замдиректора архива Гродская. Я ее по-русски называю, начиная с буквы «с». Я однажды выступал и заплакал. Я пришел на работу, а она мне говорит «Что ты слезы льешь? Ты думаешь, твои слезы кому-нибудь пятки щекотать будут?». Это вот так она поняла и прочувствовала боль за этого человека. Как к такому человеку можно относиться? Я бы не стал лауреатом всероссийского творческого конкурса журналистов, а мне дали лауреата за эту книгу. Так я не смог бы написать, если бы сам не переживал. Когда ты пишешь, ты боль этого конкретного человека должен принять на себя. Здесь есть рассказ об оренбургской женщине, которая 18 суток ползла с перебитой ногой. Говорят, что без воды человек шесть суток может прожить. А она 18 прожила. Вот с какими людьми и с какими историями мне пришлось иметь дело. И вот почему я стал таким.

Вам дороже то, что вы оставите после себя людям? Или ваше здоровье?
Я так отвечу. Я получил письмо. Я его помню наизусть. Павел Калачев в 18 лет попал в плен и оказался почти на берегу Атлантического океана. Во время допроса в гестапо он сумел сбежать. Это вообще невероятный случай. Я с этим парнем встречался в Ташле. Он плакал, жена его Екатерина плакала. Когда он сбежал, он случайно попал в зону русских переселенцев. Их привезли в Германию на принудительные работы. И ему русский комендант говорит: «Я о твоей подпольной организации слышал, ваши листовки сюда доходили. Если я тебя оставлю здесь, немцы тебя найдут». Он его перепрятал, и до конца войны немцы не могли его найти. А жил он в этой зоне. Но в женской зоне. И ночевал он в женском бараке. Три года он жил там, там же и познакомился с Катюшей, своей женой. И когда их освободили, он отца своего послал в Харьков за своей Катюшей. Я разговаривал и с ней и с ним. Спустя некоторое время я от нее получил письмо. Забыть это невозможно. (Читает наизусть, - прим.авт.) Дорогой наш человек, Глеб Михайлович, это письмо я пишу третий или четвертый день. Возьму ручку в руки, и как будто никогда не писала. Нас постигло большое горе. Павлика не стало. Умирал он тихо, спокойно. И все время говорил «Катюша, я все время надеялся, что когда-нибудь бог даст нам доброго человека, который снимет с нас гриф секретности и расскажет о том, что с нами было в Германии. Если ты его увидишь, если он будет здесь у нас, зови его к нам в дом и пусть он у нас живет столько, сколько ему потребуется». Хоронили его достойно, как героя, была вся администрация района. А если бы я о нем не рассказал? Закопали бы, да и дело с концом. Вот результат моего труда. И на эту скотину, которая мне сказала, мол, кому твои слезы нужны, я не могу подобрать слова. Было зверское желание подойти и кулаком так ей по соплям дать, чтоб она зубы проглотила. Только за эти слова.
Я рассказываю о том, что пережили люди. Много пережили, ведь они ходили на краю гибели. Вот о таких рассказать, чтоб другие поняли, это не так просто.

Отзывы
Я получил письмо из Жигулевска от бывшего старшего лейтенанта Ивана Спиридоновича Ленкова. Уж как он мой адрес нашел, я не знаю. Но написал он мне так «Уважаемый Глеб Михайлович, Вашу книгу я прочел от корки до корки несколько раз. Спасибо Вам за горькую правду, спасибо за то, что Вы ничего не приукрасили. То, о чем Вы писали, знакомо мне не по наслышке. Отдельные места Вашей книги я перечитывал по несколько раз. Если я читал это вечером или ночью, я не мог уснуть».
Один отзыв был очень комичный. Однажды за книгу «Легенды старого Оренбурга» мне чуть не набили морду. Сейчас эту книгу очень трудно найти, почти невозможно. Она была выпущена тиражом 20 тысяч экземпляров, и больше не переиздавалась. Шел я как-то по улице Богдана Хмельницкого возле Центрального рынка. Там есть торговцы, которые раскладывают на улице всякую ерунду. Один парень продавал книги. Среди них были «Легенды старого Оренбурга». Я подошел и спросил цену. Он сказал, что стоит она 150 рублей. «За эту вот дрянь? 150 рублей?», - спросил я. «Да я тебе сейчас за эти слова морду набью! Ты даже не представляешь, что это за книга!». Пришлось паспорт показывать, чтобы морда уцелела. 

Гонорары
Я не поимел капиталов, конечно, с этого дела. Но мне авторскую часть книг дали. Вот если я смогу их продать… но у меня большое количество экземпляров областная администрация отобрала. Рассылают по стране. Почему? Потому что у меня денег не было на то, чтобы издать эту книгу, а на спонсорскую помощь, как сейчас говорят, эта книга была издана. Сейчас я работаю над книгой примерно такой же тематики. Это будет повесть. Книгу я уже не вытяну, наверное. Писать уже не могу. Не знаю, как жена моя терпит это.

Глеб Михайлович долго мнется. Хочет дать мне какие-то документы, но побаивается. В конце концов он достает из ящика стола стопку ксерокопий, «читайте», говорит. Читаю, не запоминаю фамилий, чьи подписи гнездятся под страшными словами «Всех попов и священнослужителей ликвидировать».
Нужно быть очень сильным человеком, чтобы писать самую печальную историю своей страны, в разрезе своего города, в лицах. Нужно быть неимоверно сильным человеком, чтобы думать о том, о чем он думает ежедневно, и не сломаться. Старец, живущий на лекарствах, показывает мне упаковку таблеток, без которых ему не выжить. Он тяжело ходит, опираясь на палку, он тяжело дышит и говорит тихо и слезно. Его каждые полчаса прерывают старые часы, отбивающие время на стене. Время, которого почти не остается. А он продолжает писать. Ему нужно успеть донести еще много историй, пропитанных болью времени, которое не застало нас. 
«Я чувствую, что больше не могу писать так, как раньше. Я теперь больше о другом думаю – сколько мне осталось…», - сказал он мне на пороге. «Живите, - говорю, - у Вас еще столько дел».

Инна Сифонова



 
artpark.ru Смотри, читай!
© Все права защищены. 2009 - 2018 г.