«Жизнь как песТня, или Всё через Жё»

Считается, что юмор делится на три части: «Аншлаг», КВН и Комеди клаб. Но «Городок» в лице Стоянова и Олейникова в эту схему не вписывается. Он - отдельное направление, неуклюжий зигзаг, который, тем не менее, долгие годы умело выдерживает свой стиль и выжимает из зрителей гогот. О том, как программа зарождалась и расскажет эта книга.

Не знаю у кого как, а у меня одной из любимых настольных книг была автобиография Юрия Никулина «Почти серьёзно…». На редкость забавная вещь, по-настоящему остроумная и трогательная. Таким, видимо, был и сам «главный клоун всея Руси». Олейников, оказалось, мало от него отличается. Во всяком случае «Жизнь как пестня…» практически не уступает «Почти серьезно…».

Считается, что юмор делится на три части: «Аншлаг», КВН и Комеди клаб. Но «Городок» в лице Стоянова и Олейникова в эту схему не вписывается. Он - отдельное направление, неуклюжий зигзаг, который, тем не менее, долгие годы умело выдерживает свой стиль и выжимает из зрителей гогот. О том, как программа зарождалась и расскажет эта книга.

Хотя нет, вру. «Пестня» посвящена «Городку» в наименьшей из возможных степеней. Это история жизни Ильи Олейникова (от рождения Клявер), разбитая на главки, характеризирующие каждый ее этап. С самого детства и до нынешнего дня идет потрясающе смешной винегрет обо всем: о любви и сексе, о еде и испражнениях, об учебе на артиста и артистизме в армии, о первых шагах на телевидении и о последних перипетиях там же.

Выделить, какой же участок жизни у Клявера самый забавный не получится. Но его армейские похождения, конечно, дорогого стоят. Впечатляет и язык написанного. Даже для самого незатейливого читателя он покажется крайне легким, и в то же время затягивающим и интересным. Не стесняясь крепкого словца, Илья только подчеркивает документальность созданного им творения. И если 15 минут смеха заменяют стакан сметаны, то от прочтения этой книги можно накушаться на пару дней вперед.

Читать любителям длинным анекдотов. Всем остальным – читать обязательно. Единственно, кому не стоит брать в руки томик, так это поклонникам Джеймса Джойса. Высоколобые интеллектуалы просто не поймут смысла.

Ю. ША.

Отрывок:

« Целлофановая делегация сиротливо потянулась в укзанном направлении. Баба Фрося тоже спала. Это и понятно – ночь на дворе.

Стучались долго. Местные собаки изошлись лаем и слюной, пока мы яростным стуком пытались разбудить ветхую бабуленцию. Наконец за окошком вспыхнул свет, и после минутного шумового оформления в виде шарканья, харканья, кашлянья и пуканья заскрипел засов, и в проеме появилась наша спасительница. Кипренский кратко изложил ситуацию, и старуха уже было согласилась нас принять, но после успокаивающих слов Якова Исидорыча «Так что не волнуйтесь, мы не какие-то там залетные. Мы артисты из Ленинграда» резко передумала.

- Ах, так вы артисты! Не-ее! У мене ужо тута перяноавали недалече артисьты из Москвы, усюю жилплошшать загадили-заблявали – не пушу! – категорически отказала она.

Перспектива ночевки под проливным дождем, в неотапливаемой, дырявой «Кубани», вдвойне усилила энергию Кипренского. Он предпринял еще один наскок на бабушку, причем зашел с другой стороны. Он решил ее застыдить.

- Да как же вам не совестно, милая моя! – увещевал он старушку. – Как вообще можно сравнивать москонцертовскую гопоту, это бесцеремонное московское хамье, с нами – ленинградцами, за спинами которых стоят Растрелли, Фальконе и Эрмитаж. Только самая извращенная фантазия может проводить такие параллели между этими столичными фарисеями и нами – истинными носителями истинной культуры.

Восприняв страстный монолог как бессмысленный набор ранее не слышанных букв и звуков, старуха подозрительно на него посмотрела и, решив, что с так4ими лучше не связываться, перекрестилась, махнула рукой и сказала:

- Ладно уж! Пушшай заходють, раз уж такие уфченыя.

Мы ввалились в избу и разомлели от домашнего тепла. А отогревшись, почувствовали голод.

- Поесть бы чего, баба Фрося, - сказал кто-то. – Мы заплатим.

Баба Фрося молча вынесла из погреба банку сметаны, бутылку самогона и буханку черствого хлеба.

Наспех запив сметану самогоном и зажевав сие изысканное блюдо кусочком горбушки, мы улеглись спать.

В животе после съеденного нетактично заурчало. Вскоре одного из нас, а именно ксилофониста Солодовникова, тридцатилетнего холотсяка с изячными манерами и прыщавым лицом, некая таинственная сила властно поманила в сортир. Солодовников выглянул в окно и ничего новго не увидел – за окном лил все тот же постылый дождь, а вожделенный сортир находился метрах в тридцати от дома. Никак не меньше. Сначала он попробовал переждать кризис, но организм не захотел пойти ему навстречу. Скорее, наоборот, - он явственно ощутил, что еще мгновение – и природа, не церемонясь с его тонким и трепетным восприятием жизни, властно возьмет свое, причем возьмет в таком количестве, что мало не покажется.

И тогда ничтоже сумняшеся Солодовников решился на сопротивляющийся всему его изячному воспитанию поступок. Стараясь не разбудить спящих коллег, он тихохонько вытащил из футляра ксилофона несколько газет, расстелил их осторожно в уголке, присел над ними задумчиво в позе роденовского «Мыслителя» и вскоре благополучно разрешился. А разрешившись, аккуратно, чтобы, не дай бог, не повредить края, собрал газеты с содержимым в мощное единое целое и, как хрустальную вазу, понес окошку. Дойдя до окна, Солодовников вполне разимуно предположил, что баб Фрося будет неприятно удивлена, обнаружив поутру у самого окошка узелок с анонимными каловыми массами. «Хорошо бы забросить это дело куда подальше!», - подумал он. А чтобы получилось подальше, надо было размахнуться пошишре, да вот незадача – размахнуться поширше мешал угол печки. Но ксилофонист Солодовников был, мерзацев, хитер и сообразителен – не зря, видать, закончил консерваторию с красным дипломом. Ох не зря!

Он отошел вглубь, туда, где ничто не могло помешать размаху, и, тщательно прицеливштсб, по-снайперски метко засандалил заветный узелок точно в центр откртыого окошка. После чего с сознанием выполненного долга и захрапел удовлетворенно.

Проснулись мы от страшного крика бабы Фроси.

- Обосрали! – вопила она во всю мощь своего уязвленного самолюбия. – Усюю жилплощадь обосрали! Усей стенки, усею меблю, усе обосрали, ироды!!! Ногу и ту некуды поставить, так усе загадили, говнюки!

Мы ошалело оглядели пространство. Старуха не врала – то, что еще вчера было уютной, чисто прибранной комнатенкой, сегодня сильно напоминало большую и, мягко говоря, дурно пахнущую выгребную яму.

Покрасневший ксилофонист Солодовнкиов нервно покусывал пальцы. Он один хранил секрет ночной трансформации, и секрет этот был прост – то, что он в темноте принял за окошко, на самом деле оказалось зеркалом. Зеркалом, в котором это самое окошко и отражалось.

Вот так истинные носители культуры из Ленинграда обосрались, причем буквально, перед «московским хамьем».



 
artpark.ru Смотри, читай!
© Все права защищены. 2009 - 2018 г.